Интервью с Тарковским. Рядом с ним его жена Лариса.

Тарковский. ...Я не знаю, насколько известно здесь, на Западе, то, что происходит с нами за эти последние несколько лет. Боюсь, что об этом знают лишь немногие. Я хочу коснуться этой истории. Когда я здесь на Западе, в Италии, делал для итальянского телевидения фильм «Ностальгия», у нас и в мыслях не было после этой работы остаться здесь, не возвратиться в Советский Союз. Наше руководство, в частности Госкино СССР, а еще конкретнее — фигура по фамилии Ермаш, сделало все, чтобы не только разорвать с нами отношения, но и лишить нас возможности возвратиться на Родину. Мы сделали эту картину и правда получили разрешение ехать в Канны показывать ее и участвовать в конкурсе. Но Госкино прислало туда Бондарчука, для того чтобы тот был членом жюри с советской стороны. Все это было сделано не по желанию председателя жюри и директора Каннского фестиваля, они не хотели об этом и думать, а по настоянию советской стороны, которая не была представлена на фестивале 1983 года. Мне было ясно, что это не случайный приезд Бондарчука, который от ненависти бледнеет и падает в обморок, когда слышит мою фамилию. Я понимал: он приехал, чтобы любым способом отравить мне жизнь. Когда я узнал, что в жюри он боролся против «Ностальгии» и прилагал все усилия, чтобы этот фильм не только не получил премии на конкурсе, но и вообще больше не обсуждался на фестивале, я понял, что он был послан председателем Госкино единственно для того, чтобы подорвать успех нашего фильма в Канне. Я был настолько оскорблен, удивлен, потому что я делал картину о человеке, который не мог жить без своей родины, который тосковал, находясь вне ее. Несмотря на это, Госкино попыталось сделать все, чтобы скомпрометировать меня здесь в глазах западных кинематографистов, публики и прессы. Тогда я понял, что, когда я приеду в Советский Союз, меня не только не похвалят за мою картину, но и навсегда оставят без работы. Но дело даже не в том, я привык сидеть без работы...

На экране — фотография сына Тарковского Андрю-ши с его бабушкой, тещей режиссера, снятая в Италии.

Пруд в подмосковном Переделкине, трава на переднем плане, дом на берегу...

И снова мы видим траурный катафалк, проезжающий по улицам Парижа. Слышна заупокойная служба. Квартира на улице Пюви де Шаванн в Париже, где жил в последнее время Тарковский, собравшиеся после похорон родные, друзья.

Мы в небольшом итальянском местечке Сан-Грего-рио. Общий вид этой горной деревни. Квартира, в которой жили Тарковские. Комната, кровать, вид из окна на черепичные крыши.

Автор. Сан-Грегорио, маленькая деревушка в горах в 50 километрах к востоку от Рима. Отрешенность, словно очередная остановка в жизни. Тарковский хочет купить здесь дом — старую, маленькую, пришедшую в упадок башню, отделенную от окружающего мира парком.

Камера скользит по лицам местных жителей — женщин, мужчин — разные лица. Почему он оказался здесь? Зачем?

Вид улицы в Сан-Грегорио. Вид из окна квартиры Тарковских.

Из дневника Тарковского. 6 июня 1983 года. Квартира очень тесна и убога кухня — крошечная. Но что делать?

11 июня, суббота. Мы переселились в Сан-Грегорио, чтобы быть поближе к дому, который хотим купить.

12 июня. Лара и я в эти дни устаем и чувствуем себя очень плохо. За три дня нам не удалось распаковать все ящики и чемоданы. Завтра — последние усилия. Боже, помоги, дай нам силы.

Автор. Месяцы, проведенные в Сан-Грегорио, — это время, полное труда и творчества. В Каннах он получил от Шведского Киноинститута предложение переработать старый набросок сценария под названием «Ведьма». Запланированный фильм будет теперь называться «Жертвоприношение». Он полон идей: «Гамлет», «Святой Антоний», «Гофманиана». Он хочет возместить все, что недоработал в последние годы. Но и здесь — как всегда — давят денежные заботы. Из перестройки старой башни ничего не получается.

Алъберто Барбери1. Он всегда заходил за мной. Просто приходил и говорил, к примеру: «Поедем куда-нибудь». Мы садились в машину и ехали в горы. Или шли собирать ежевику, рвать цветы... Он не любил быть среди людей... Он хотел жить уединенно, понимаешь?

Ну он встречался с моей семьей, потому что мы немного дружили. Но он был нелюдим. Он всегда здоровался со всеми, когда проходил мимо, даже с детьми в деревне. И потом он хотел наладить деревенский оркестр, он любил такие штуки; он говорил мне, что очень любит музыку. А потом он уехал отсюда, вот все и кончилось.

Он хотел придумать какие-то особенные костюмы для музыкантов, помню, он сказал: «А теперь я хочу придумать для вас костюмы». Он хотел выстроить здесь дом. Я обещал поработать для него. Он хотел очень маленький дом.