Лейла Александер -Гарретг «СОБИРАТЕЛЬ СНОВ»

Бог сохраняет все, особенно — слова прошенья и любви, как собственный свой голос. Иосиф Бродский

Мучительный, опустошающий сон снился мне: гнетущая тишина, мрачный небосклон, дымящиеся сопки... Нет воздуха — его всасывает безмолвная мгла. У подножия смердящего вулкана копошатся люди. Зачем они здесь — согнутые, испуганные, взбудораженные, озлобленные, нервно сплевывающие в черную рыхлую землю сырой табак, чего-то ждущие? Грузная, самовлюбленная дама авторитетно усаживается на складном шатком стульчике, жалобно скуля: «Ну, когда же начнем?! Когда?.. Когда...» Слезные вопли проносятся мимо, не затрагивая утомленных людей. С равнодушным любопытством они наблюдают плавное погружение дебелого тела в серую, свинцовую глину. Тело беспомощно барахтается, выкрикивает ругательства, но голос ее едва слышен — его глушит жадно чавкающая жижа. Оголенные ноги проделывают в мертвом воздухе мертвые петли. Беспомощность вызывает приступ смеха. Раздраженные лица с укоризной смотрят на меня, и я отступаю. Почему? С упоением она топчет достоинство каждого из нас, но все молчат — добровольное, молчаливое согласие. Я презираю ее черствость и тоже молчу. Начинает моросить, небо — как перевернутая вверх дном смердящая хлябь. Неизбежный грязный дождь. От сырости земля, одежда и сами люди разбухают, ежатся, словно под шквальным ветром. Издалека слышится команда снимать: десятки беспокойных глаз ищут человека, способного запустить машину сновидений в ход. Юная помощница неуверенно теребит дрожащими пальцами съехавшую на затылок синюю горнолыжную шапочку с помпоном, торопливо выгребая из брезентовой сумки стопку фотографий — пейзажи, ландшафты. Она роется в карманах — чего-то недостает; на испуганном лице появляются мутные ручейки. Я бросаюсь к ней — на нее! Кричу, чтобы скорее спрятала фотографии, а она все роется в своей бездонной брезентовой сумке и не слышит меня. Не может слышать! Опоздала... Фотографии выскальзывают у нее из рук, дождь прибивает их к земле. От растерянности она начинает сердито втаптывать их в зловонное, вязкое нутро, сладострастно поглощающее долгожданную добычу. Страх ослепляет разум, оставляя на лице животный оскал инстинкта самосохранения: скорее затоптать, спрятать, чтоб не схватили за руку, как в детстве, когда нечаянно разбилась (разбила!) любимая мамина чашечка... Главное — замести следы! Кроме бесформенных осколков, свидетелей нет. Первое невинное преступление. Потом будут второе и третье, но это уже не страшно. Я пытаюсь выхватить у нее сумку, но она вырывается и бежит. Вдруг, как током, меня пронизывает — она не оставляет за собой следов! Столпившиеся вокруг нас люди отступают, я кричу ей вслед: «Ведьма!» Она оборачивается и улыбается, как те, кого почему-то называют душевнобольными, но, если не болит душа, ты не человек. Я бегу за ней и с ужасом замечаю, что и сама не оставляю следов... Сердце замирает, а мысль пульсирует все громче: этого не может быть, это мне снится, я — другая, просто идет дождь... Но это не дождь, здесь нет воды. Я кидаюсь на землю, лихорадочно скольжу по гладко затоптанной глине. Она сочится между пальцами, липнет. Нащупываю один за другим на глазах чахнущие снимки. Их трудно разглядеть. Их нужно отмыть. Лицо, руки, нервы - тоже. Грусть и одиночество обволакивают мир. Слезы согревают замерзшее лицо, стекают на фотографии и смывают грязь. Вот спасение - слезы! Слезы вместо дождя - тогда все будет спасено. Вокруг собирается толпа. Радостно тычу грязным пальцем на спасенные снимки. Люди возбужденно галдят, пристально вглядываясь в меня. Я впервые вижу их глаза, и в эту минуту я их всех люблю. Плакать больше не хочется. Синяя Шапочка радостно кричит, что съемки переносятся, и люди бегут назад. Странные, все время куда-то спешащие люди... А ведь у Бога, спеши не спеши, времени не выпросишь. Думать некогда, сохранить снимки — вот единственная цель. Остаюсь одна у ядовитой лужи. Рассматриваю спасенные, никому не нужные фотографии. Предательские пейзажи. Все не то! Не то! И вдруг вместо тревожных ландшафтов выступает контур твоего лица. Я знаю, что это ты — задумчивый, настороженный, ранимый, обреченный даже в минуты счастья... Изумленный, как у птицы, взгляд... Сопки дымятся, это они пожирают звуки. Не слышно даже падающих слез. Проклятая, воющая тишина. Слезы высыхают, но надо плакать. Надо идти, а я задыхаюсь. Ты смотришь, дышишь теплом моих слез, щуришься, и от уголков глаз во все стороны разбегаются знакомые стрелки... Как в тот июльский ливень, когда мы неслись мимо продрогших можжевеловых кустов, стряхивая с них тяжелые капли. По нашим лицам хлестал дождь, а мы бежали и хохотали. Ты держал мою мокрую руку и перекрикивал шум, льющийся с небес:

Нежнее нежного Лицо твое, Белее белого Твоя рука, От мира целого Ты далека,

И все твое — от неизбежного.

Ветер жизни, несущий радость и страдания, проносился над нами, оставляя нас бездыханными: «Твоя рука в моей руке — какое счастье...»