Прощание с Тарковским

В феврале 1986 года я была на фестивале детских фильмов в маленьком французском городе Корбей-Эссон. Несколько часов в ожидании автобуса мы провели в Париже. Еще в Москве я узнала о болезни Андрея Тарковского, и, как часто бывает, слухи принимали самые невероятные формы. Выросшая в актерской семье, я испытывала отвращение к сплетням и слухам, которые разрывали семьи, хоронили живых людей.

С пристрастием выспрашиваю у работника нашего посольства подробности о болезни Тарковского. Получаю ответы куцые, холодные и безоговорочно не приемлющие саму личность Андрея Арсеньевича.

- Да, болен... кажется, рак, а может быть, ничего нет; реклама... Судя по газетам, сейчас он здесь - в парижском онкологическом центре, на обследовании.

В мыслях проносится - здесь, рядом, болен!

- Мне нужно повидать Андрея Арсеньевича... Можно мне в этом помочь?

Получаю резкий ответ:

- Этого еще не хватало... Конечно, нельзя! - и, видя мою решительность, действует с другой стороны, во все стараясь внести ясность. - Дочь Бондарчука у Тарковского... Да вы представить себе не можете, какую здесь грязь льют на вашего отца после Каннского фестиваля. Будто ваш батюшка повлиял на решение жюри, и Тарковскому дали вторую, а не первую премию.

Что мне было ответить? Что у двух крупнейших художников могут быть разные эстетические платформы, вкусы, привязанности?.. Что между любыми художниками бывают разногласия? Что этим пользуются, пытаясь вбить клин между ними и даже уничтожить творцов, чтобы не изображали учителей человечества, чтобы были, как все? Невежды копались в интимных письмах Пушкина, чтобы очернить, оклеветать, подвести под пулю. Пытались сделать достоянием толпы подробности личной жизни Гоголя, Чайковского, Достоевского. Лишь бы удалось скинуть с пьедестала. Лишь бы разрушить мощные живительные лучи искусства. Не объединить крупные души в духовном строительстве, а растоптать, разорвать их связи, а еще лучше уничтожить, чтобы спокойно жилось посредственности. Стараюсь, как могу, сдержанно объяснить:

- Вы прекрасно знаете, что повлиять на решения жюри крупного международного фестиваля, каким является Каннский, никому нельзя. Общеизвестен факт, что решения принимаются задолго до начала этих фестивалей.

Мне казалось, что я попала в цель, он, конечно, знает, улыбается, кивает.

- Вы не поможете?

- Нет. Или вы тоже хотите остаться? И вы?..

Он не договорил, увидев мою реакцию. Я попросила только об одном: дать мне адрес онкологического центра, где находится больной. И вот серенький, неприглядный день. Пригород Парижа с похожими, как и во всем мире, казарменными коробками новостроек.

Боже! Как архитекторы беспощадны к смертельно больным людям! Как все эти центры - и у нас, и у них - похожи! Панно из мозаик, на которых изображен облучающий рентгеном аппарат. Апофеоз механической цивилизации. Вместо того чтобы облегчить душу страдающего, его расчленяют на запчасти. Словно механизм.

Больница «Сарсель» была в сорока километрах от Парижа... Мозаик на ней не было, но она была окрашена в коричневый цвет, унылый и безысходный.

Много позже в дневниках Андрея прочла фразы, соответствующие этому моменту жизни: «...Наши представления нужно менять. Мы не видим, а Бог видит и учит любить ближнего. Любовь все преодолевает, и в этом - Бог. А если нет любви, то все разрушается».

Духовный поиск не прекращался там, в больнице, а может быть, привел к новым откровениям... Я видела снятые кем-то кадры Андрея в больнице и была поражена: вся его нервозность, некая экзальтированность куда-то ушли. Он был спокоен, очень прост, естественен... Может быть, перед ликом Вечности, куда он входил, все его существо сгармонизировалось, успокоилось, смирилось...

А тогда, в феврале 1986 года, в отеле маленького городка Кор-бей-Эссон я плакала навзрыд.

Почему у нас всю жизнь «нельзя»!

Нельзя говорить правду - подрыв дела социализма. Нельзя работать за границей - предательство. Нельзя говорить о душе -пропаганда религии.

Нельзя навестить умирающего друга...