Встреча

Огромное, подсвеченное прожекторами поле было совершенно размыто дождем. Алексей шел, увязая по щиколотку в вязкой глине. Спереди и сзади его окружали суетливые люди, чем-то недовольные. Они на мгновения составляли группы из трех-че-тырех человек, и тут же распадались, и, как казалось, бессмысленно топтались на месте.

Неожиданно появились люди, лошади, какие-то громоздкие телеги. Все грохотало, роптало, суетилось. Но вот над полем пронеслась команда, заглушив все остальные звуки.

- Внимание! - звучал требовательный голос. - Внимание! Подготовиться к съемке!

И тут, повинуясь команде, все люди, лошади, телеги, все вдруг выстроилось в шеренги и замерло.

- Мотор! - прокатилось над всем полем, и Алексею показалось, что земля дрогнула под ногами, все со страшным скрежетом и шумом устремилось вперед, и он сам бросился бежать, и если бы этого не произошло, его бы сбили с ног; а, может быть, и раздавили бы сзади бегущие. Алексею стало страшно, он видел перед собой огонь, настоящий огонь, полыхающий над какймй-то строениями, и именно туда его несла толпа, он уже видел падающие обугленные бревна, желтые, горячие языки пламени.

- Сто-о-оп! - пронеслось над полем, и все мгновенно распалось, унялось, погасло.

- Снято, - услышал Алексей. Три пожарника старательно поливали обугленное строение, шипя, гасли последние искры пожара. Алексей огляделся, невдалеке увидел возвышение из деревянных балок, на которых была установлена большая кинокамера. Дождь усилился, стало совсем темно, Алексей неуверенно пробирался, увязая в грязи, к деревянному помосту.

- Завтра придется повторить, Сергей Федорович, - услышал он чей-то голос, - я не уверен, при такой чувствительности пленки...

- Господи, а когда ты был уверен и в чем, - услышал Алексей другой голос и насторожился. - Два дня уже здесь сидим и двух полезных метров не высидели, - говорил коренастый седой человек, спускаясь с помоста.

Он прошел совсем близко от Алексея, их взгляды встретились... и ничего не произошло. Алексей попытался что-то сказать и неожиданно взял его за локоть.

- Что, что еще? - отец сердито смотрел на него, по всему лицу его была разлита усталость. Алексей, не отпуская его, смотрел в чужое и очень родное лицо.

- Я твой сын, - тихо сказал он и, прижимаясь к нему всем телом, захлебнулся от слез. Все как будто замерло: перестали галдеть люди, погасли прожекторы, дождь приутих и последними тяжелыми каплями беззвучно падал на землю.

- Это я, папа, - вырвалось впервые произнесенное мучительное слово.

Через два дня Алексей приехал к нам. Он был немного пьян, мама уложила его в постель. Из его сумбурного рассказа мы поняли только, что Алексей встретился с отцом под дождем на поле, что вместе они приехали с ним в Москву, что он слушал его стерео и еще что-то о пластинках.

_ Было уже поздно, все легли спать. Я лежала в кровати и смотрела, как по темному потолку пробегали белые светящиеся полоски света фар последних ночных машин. Мне не хотелось спать, я прислушивалась к дыханию бабушки и Алеши и еще и еще раз представляла встречу брата с отцом.

- Ты спишь? - услышала я тихий голос.

- Не сплю.

Я увидела, как Алексей сел на кровати и закутался в одеяло. Видимо, его знобило.

- Он мне деньги дал, на гостиницу, - говорил Алеша простуженным голосом, - а я их пропил. Пошел и купил что-то самое дорогое, липкое, тягучее и сразу у магазина с кем-то выпил всю бутылку. Я же в первый раз к нему... Приехал... а он - «гостиницу», Нат, а Нат, а ты его видеть хочешь? - задал он, видимо, мучивший его вопрос. - ^ Не знаю, - сказала я неуверенно. - Иногда хочу, иногда даже очень хочу. Я даже с ним разговариваю, когда трудно, и будто он мне отвечает и понимает меня лучше всех. А то вдруг - пожар, и я его спасаю...

о - И я его спасал, много раз, - отозвался Алеша. - Один раз так все это увидел, что самому страшно стало. Будто он сидит на поляне и медленно в землю погружается, а люди вокруг чего бегают и ничего сделать не могут. А он как будто и не просит их помочь, а просто смотрит, как земля его со всех сторон охватывает,.. И понимаешь, не болото это, а именно земля, с травой, цветами, и держит его крепко. И тут будто я подхожу к нему, а он меня узнал, обрадовался, и я его беру за руки, и земля его отпускает. А сам он легкий-легкий, и я несу его на руках, а он ко мне прижимается, как ребенок.

Горло мое сдавило жгутом, хотелось плакать навзрыд, но что-то не давало расплакаться, и от этого еще больше давило и болело в груди. Из-за занавески выглянул серебристый новорожденный месяц. «Месяц, месяц, тебе - серебряные рожки, мне - доброго здоровья», - вспомнила я вдруг детскую присказку.

- Алеша, знаешь, в этом году умер наш дедушка, отец отца, Федор Петрович.

- Я не знал, я его совсем не знал, какой он был?

- Острый такой, резкий. Я видела его молодым на портретах, совсем как в «Тихом Доне» Мелехов, читал?

- Читал. Он что, казак?

- Да, кубанский казак, и бабушка тоже. Только он в последнее время с другой жил. Он за что-то сильно обиделся на отца и написал ему письмо, ужасное, где он отца во всем обвиняет, а письмо не успел отправить, умер. Когда отец приехал его хоронить, ему, прямо на кладбище, это последнее письмо отца и вручили. Я на следующий год туда приехала, и мне рассказывали, как плакал отец, после этого он очень долго болел...

- Ты его любишь... - неожиданно сказал Алексей, и в голосе у него не было вопроса.

Кончились короткие каникулы, и вот я снова в школе. Разложив тетради на подоконнике в туалете, спешу хоть что-нибудь списать в свою тетрадь из домашних заданий.

Пронзительно звенит звонок, от которого мой лоб покрывается капельками пота.

На математике старательно прячусь за спины впереди сидящих и надеюсь, что пронесет. В конце урока Анна Сергеевна, по сообщению с первой парты, поставила в журнале против моей фамилии точку, значит, спрашивать намерена завтра, придется срочно заболеть.

На английском с грехом пополам прочла какой-то текст о велосипедистах. Но вот - история, мой любимый предмет и любимая учительница Ирина Гурьевна. Я просто не могу прятаться от нее и всегда смотрю в ее доброе и красивое лицо.

И надо было так случиться, что она спросила именно сегодня, когда я даже не имела представления, что нам задавали.

Я встала и косо взглянула на учебник, открытый на странице, где была картинка. На ней пирамиды и рабы, тянущие на полозьях огромные камни.

- Наташа, что же ты нам расскажешь о Древнем Египте? -ласково спросила Ирина Гурьевна.

И тут смешалось все: и атмосфера ночного разговора с братом, и то, что я когда-то читала о Египте, но скорее это была чистая фантазия, я начала рассказывать, стараясь ясно видеть, о чем говорю.

«Была светлая душная ночь. Молодой, только что народившийся месяц повис на остром краю недостроенной пирамиды, заставив песчаное пространство светиться под холодными белыми лучами. Нат тянул свою лямку, закрыв глаза, но даже с закрытыми глазами он не мог уберечь их от песка и разъедавшего их пота. Песок был везде, он втерся в поры кожи и нестерпимо жег ее. Нат с трудом просунул ладонь под кожаный ремень лямки, привязанный к плечам, и попытался его ослабить: ремень в кровь стер ему плечо, и Нат чувствовал под рукой липкую кровавую массу.

Двадцать рабов тянули за ремни деревянные полозья, на которых возвышалась каменная громада. От трения о песок между полозьями проскакивали огненные искры. И поэтому через каждые двадцать метров под полозья лили воду. Эти минутные задержки давали возможность немного отдохнуть, незаметно рабы ставили свои горевшие от песка ступни около полозьев, и часть воды проливалась и на них, и, опять напрягая тела до изнеможения, они продолжали двигаться к пирамиде.

Нат ощущал горячее дыхание идущих сзади, он ненавидел каменную ношу и все это пространство с колючим песком и великими пирамидами, которые построили такие же, как он, и которые своей величиной как бы говорили о его ничтожности. Шаг за шагом рабы приближались к своей цели - недостроенной пирамиде, которая, как гигантский сломанный зуб, светилась в пустых пространствах.

Надсмотрщик, измученный этой небывало душной ночью, стремился скорее достичь цели и отдохнуть, выпив сонного зелья, которое всегда носил с собой в кожаном сосуде в виде головы кобры, привязанном за бечевку к поясу. Из последних сил он размахнулся плетью и ударил по обнаженным и мокрым от пота спинам рабов. Казалось, боль проникла во все тела одновременно, люди рывком подались вперед, каменная глыба накренилась и стала медленно сползать с полозьев.

Надсмотрщик кричал, бил рабов, призывал богов-покровителей, но ничего нельзя было сделать. Рабы даже не могли развернуться назад, прикованные к полозьям. Стоявший ближе всех к камню спокойно наблюдал, как глыба медленно сползает на песок, раздавливая деревянные полёзья.

Неожиданно Нат почувствовал, как ремень, стягивавший все его тело, порвался. Пока смотритель бранился и тщетно пытался заставить рабов поднять камень, Нат упал на песок й отполз на несколько метров.

Эта ночь была самой счастливой в жизни, в нем пробудились такие силы, о которых он даже не подозревал; Он бйл свободен, и тело его было свободно и полно удивительной энергии жизни.

Быстрыми легкими шагами он приближался к Великой пирамиде, чья вершина упиралась в небо. Безумная мысль захватила его сознание: все смотрели на него свфху вниз - и эти ка1 менные фомады, и люди, и беспощадные боги, но сегодня он сам будет сйют реТь на всех сверху. Стремительна, словно за спиной у него выросли крылья, он стал подниматься по пирамиде к небу, все в эту ночь удавалось ему легко, как во сне.

Он достиг вершины пирамиды и встал на маленькой каменной площадке, над ним были звезды, тело овевала приятная прохлада. Нат посмотрел вниз, под белым сиянием месяца он видел огромное песчаное поле, усеянное каменными йзваяниямй и пирамидами, между которыми еле различимо передвигались темные группы людей, напоминающие уставших муравьев. Нат понял, что не спустится вниз, его место здесь, рядом с серебряным месяцем и звездами, и об этом ему захотелось крикнуть всем людям. : ;

- Эй, вы! - закричал он, вдыхая прохладный воздух свободы. - Я здесь, я никогда не спущусь к вам и буду вечно здесь -на вершине великой пирамиды. Вы строили ее для мертвечины, а оказалось, что она годится для меня, для живого. - И он запел странным гортанным звуком песню без слов, песню живого.

До людей долетали звуки песни, и они в страхе склонили свои головы наверху жили только боги, но никто еще ш смертных не слышал их голосов.

В ритм песни Нат двигался по маленькой площадке, здесь, на вершине, страх перестал владеть им ы остерегать его. Сделав резкое движение в сторону, Нат почувствовал, что теряет опору, но он даже не пытался ухватиться за каменные края площадки. Сознание своей великой силы не покинуло его, и даже тогда, когда он понял, что падает, он продолжал видеть звезды и был уверен, что падает вверх...»

Пронзительно зазвенел звонок, я очнулась от рассказа, как от сна. Ирина Гурьевна смотрела на меня с улыбкой и удивлением.

- Я тоже увлекалась в твоем возрасте подобной литературой. Что это за книга, из которой ты нам рассказала эту историю?

Я молчала, мне было грустно. Грустно, что видение ушло, грустно, что никто не понял, что это была не книга, а видение.

- В твоем рассказе много исторических неточностей, но есть атмосфера действия. Где же ты это прочла? - настаивала учительница.

- Я не помню, это было давно, - выдавила я из себя. Ирина Гурьевна рассмеялась.

- В твоем возрасте не может быть давно. Ну хорошо, урок окончен, можете идти на перемену. Наташа, я ставлю отлично, но не забудь в следующий раз запомнить автора и название книги.

За окном опять стал накрапывать мелкий скучный дождик. Моя авторучка давно сползла с тетрадного листка, на котором иксы и игреки вели свои нудные, ничего для меня не значащие разговоры, и с удовольствием рисовала забавных человечков на моей домашней зеленой парте. Вернее, бывшей зеленой, потому что постепенно она покрыласыустым слоем чернильных рисунков. Я часто ловила себя на том, что совершенно не замечаю этого перехода от страниц учебника и тетрадных листов на мое зеленое поле, где рука сама собой выводила всевозможную чепуху.

В прихожей зазвонил телефон, и через минуту в комнату вошла мама.

- Ната, - сказала она, плохо скрыв волнение в голосе, - звонит твой папа, он хочет с тобой поговорить...

Это было так неожиданно и так долгожданно, что смысл маминых слов доходил до меня несколько минут. В дверях появилось улыбающееся бабушкино лицо.

- Надо же, это он, глядя на Алешу, о ней вспомнил, - чему-то радовалась она.

- Ну, что же ты сидишь, Ната?

Я вышла в прихожую, прижала телефонную трубку к уху и от волнения забыла, что нужно что-то сказать или поздороваться. Но, видимо, услышав мое сопение, отец все понял и заговорил сам.

- Наташа, это я... твой папа, ты меня еще не забыла?

- Нет, папа.

- Я сейчас приеду к тебе, слышишь, приеду повидаться. Ты не уходи никуда.

- Хорошо, папа.

Он повесил трубку, около меня стояли в ожидании мама и бабушка.

• - Ну, что он сказал? - не выдержала бабушка,

- Что сейчас приедет, - ответила я.

- Ну наконец-то, видимо, правда из-за Алеши вспомнил, -вздохнула бабушка. Мама молча смотрела куда-то перед собой.

Я еще не ушла из прихожей, как снова зазвонил телефон. Я взяла трубку.

- Ната, - услышала я голос отца, - это я... знаешь, давай лучше встретимся в Нескучном саду. Знаешь, где это? Приезжай туда... ?••-?•; -

Я крепко, до боли прижала телефонную трубку к щеке, боль убивает беспомощность перед обидой.

- Нет, папа, я никуда не поеду, ты же пять лет не вспоминал обо мне, не звонил... не приходил... а хочешь, чтобы я...

Я говорила, чувствуя такое напряжение, что перед глазами поплыли белые полоски, как при сильной головной боли.

- Приезжай к нам... если хочешь.

Наступила мучительная пауза.

- Хорошо, я приеду, сейчас приеду.

Чтобы скрыть свое волнение от мамы, я машинально взяла книгу с полки и ушла с ней на кухню. Открыла «Мир приключений» и увидела картинку - легкий парусник приближался к берегу с тропическими деревьями.

И тут я вспомнила рисунки моего отца, легкие парусники, которыми я любовалась перед сном и брала их в свои сновидения. И, как яркая лента, стали один за другим проноситься в моей памяти забытые эпизоды детства. Вот мы бежим с ним по веселой майской траве, и он позволяет мне скатиться вниз к речке, и вот вода смыкается над моей головой, и сильные руки поднимают мешГнаверх^к солнцу Было ли это <56 мной, с нами, я не знаю, может быть, это была память моих снов об отце...

Вдверь позвоншщ я встала, услышалаголос брата и вышла к нему. :

^ Алеша, кнам приедет папа, - сообщила ему бабушка.

Посмотрев на мое взъерошенное лицо, Алексей улыбнулся и снова надел плащ.

- Прекрасно, пусть они побудут вдвоем, а потом и я приду.

- Я хочу быть с тобой; Алеша, - протестовала я, - мы должны быть вместе.

- Мы и будем вместе, я скоро приду, - и Алексей ушел.

Я заставила себя не подходить к окну, в котором был виден двор и с минуты на минуту мог появиться отец. Но бабушка, не

утерпев, села у окна. Прошло несколько минут, и она оповестила, что подъехала черная машина и из нее вышел отец.

- А в машине кто-то остался, - продолжала передавать нам сообщения бабушка. Но вот раздался звонок в дверь, и мама пошла открывать. Спохватившись, я взглянула на себя в зеркало и очень себе не понравилась. Чтобы хоть как-то украсить свою жалкую физиономию, лихорадочно завязала на голове розовый бант. < . - - •

' Открылась дверь, и большой седой человек обнял меня. Прижавшись к нему, я ощутила родной папин запах - так пахли оставленные им вещи. Он отвел руками мою голову и стал вглядываться в лицо.

й - Чём это ты сделала? - спросил он, дотронувшись до моих бровей.

- Ничем, сами так растут.

- Сами... - как эхо повторил отец. - А я тебе карандаши принес, вот... цветные... - он протянул мне коробку.

- Спасибо, папа. - Как странно звучит это слово - «папа».

Нет, я не буду ему говорить, что уже два года пишу масляными красками из его этюдника, оставленного на даче. Что я училась по его работам, копируя каждую картину по несколько раз.

Вошла мама и, глядя на мой розовый бант, улыбнулась.

- Ната, может быть, ты что-нибудь сыграешь? - предложила она. ? ?

- Да, что-нибудь, - живо откликнулся отец.

Я послушно пошла к инструменту и стала играть Бетховена «К Элизе». Мне очень не хотелось сидеть к нему спиной. Руки совершенно не слушались и были холодны, как льдинки, и все-таки я играла с удовольствием, с тем редким чувством, когда не существует нот, отдельных звуков, музыкальная тема словно стекает с рук и глубоко трогает чувства.

Отзвучал последний аккорд, и я обернулась к отцу. Рука его спешно отерла влажные глаза. г ^

- Если бы ты была чуть постарше, я мог бы тебя снять в роли пятнадцатилетней Наташи Ростовой. У тебя её глаза, - неожиданно сказал отец, по-доброму заглядывая мне в лицо. - Да, да, я скоро умру, и тогда все простится, и вам всем будет легче... -стал он говорить, глядя в пол...

- Ну что за ерунда^ Сергей, - не выдержала мама.

— Ну, не буду не буду, - как-то совсем слабо сказал отец.

-^ Наверное, скоро придет Алеша, - предположила я, чтобы переменить тему.

- Да? — удивился отец. - А что, ты с ним видишься? - и от хандры его не осталось заметного следа,

- Ну конечно, он же здесь живет, - сказала мама.

- Вот как. Здесь? Я не знал... - на лице отца появилась жесткая складка у губ. - Испорченный парень, хулиган какой-то, без разрешения включает проигрыватель, кривляется, совершенно невоспитан...

- Не тебе говорить о его воспитании, - заступилась мама.

- Пойдем, - неожиданно схватил меня за руку отец, - пойдем, там меня ждут внизу, там машина, мы поедем ко мне сейчас...

- Но Алеша, он придет, - пыталась я остановить отца.

- Не надо Алешу, пошли, поедем ко мне.

Отец суетливо подбежал к двери, открыл, потом снова схватил меня за руку и потянул за собой. Слезы душили меня, мне было страшно смотреть на изменившееся лицо отца. Увидев мои слезы, мама обняла меня за плечи и закрыла от отца.

- Ну пойдем, пойдем, - и он двинулся ко мне.

- Папа, что же ты со всеми нами делаешь? - внезапно вырвалось у меня. - Ты же не сможешь быть счастлив без нас...

- Пойдем, пойдем, - твердил отец.

- Нет, я не пойду с тобой, - сказала я и ушла из комнаты.

Отец уехал.

«Что, что это было? - проносилось у меня в голове. - Моя встреча с отцом, которую я так ждала. Он говорил, но о чем? О том, что скоро умрет, что мы будем рады, он говорил только о себе, почему же у меня он ничего не спросил?»...

Вошла бабушка и протянула мне куклу в голубом платье:

- Вот это он в прихожей оставил... для тебя, - неуверенно добавила она.

Я взяла куклу, и вдруг глаза ее упали внутрь. Я смотрела на обезображенное кукольное лицо, и мне хотелось кричать от обиды.., как кричат маленькие дети.

Неожиданно передо мной появился Алексей.

- Дверь была не заперта, а где отец?

- Он уехал, Алеша, - сказала мама, - он, видимо, очень спешил, - поцеловав меня в лоб, мама оставила нас одних.

Алеша молча рассматривал мое мокрое от слез лицо, стараясь понять, что произошло.

Я посмотрела на брата и увидела в его руках букет незабудок. «Это он отцу принес цветы», - пронеслось у меня в голове. «Плохо воспитан», - вспомнила я слова отца, и слезы хлынули из глаз.

Алексей подошел ко мне и обнял.

- Ну что ты, милая моя сеструха, не переживай так, мы ведь теперь нашлись, мы же есть друг у друга, а он поймет, когда-нибудь поймет, что без нас счастья у него не будет, ведь мы его дети.

- А цветы эти, - сказал он, перехШтйв мой взгляд, — я тебе принес.

Мы-стоялиу прижавшись друг к другу, и смотрели в окно, за ним был город, в котором живет наш отец.

Эти события, преломленные временем, сегодня я воспринимаю совсем по-другому: Я прошла свой собственный путь, и теперь мне легче понять моего отца. Теперь я точно знаю, что все его дети были одинаково им любимы.