Юрий Назаров. Чем дорог мне Тарковский

Съемки каждого фильма у нас (когда-то было) — это месяца три-четыре да потом озвучание, досъемки — в общем, это всегда хороший кусок твоей жизни, сроком в полгода, а то и больше. Ну, а куски жизни, как и сами жизни, бывают разные: бывает и хорошо, и великолепно, и сказочно, божественно — особенно смолоду, — а бывает и так себе... А то и так, что и вспоминать-то не хочется... И потому свои фильмы я обычно гляжу с двойным отношением: с одной стороны, хочется абстрагироваться (от самого себя) и, елико возможно, перевоплотиться в объективного, беспристрастного зрителя (что, конечно же, никогда не удается), чтобы самому понять, что же мы там наработали; а с другой стороны, каждый свой фильм смотришь, как смотрят люди дома любительские фильмы про самих себя, про отпуск, про туристскую поездку куда-нибудь... А вообще-то я слегка привираю: при просмотре своей картины вспоминается окружающая и сопутствующая съемкам жизнь только в том случае, если картина не удалась, не захватила тебя. «Андрей Рублев» вон снимался около года (две серии), почти целый год, и, конечно же, во время съемок была своя жизнь, новые места, новые знакомства, друзья, замечательные и интересные люди... Много всего было — плохого, хорошего, разного — год жизни был!.. Но когда я смотрел «Рублева» (а смотрел я его раз 18, если не больше... Я смотрю его всегда, если есть возможность, не могу отказать себе в этом удовольствии. А возможности бывали: где-нибудь после выступления о Тарковском можно сразу уехать, а можно остаться и посмотреть фильм — я остаюсь и всегда смотрю; где-нибудь в Мурманске крутят ночью по телевидению ретроспективу фильмов Тарковского — я смотрю. Хотя только что прилетел, выступал, и с утра тоже выступать...), так вот, когда я смотрел «Рублева» раз в... 3-й, 5-й или 6-й, я вдруг ясно понял и ощутил, что это было счастье. Да, счастье!!

Не тогда, когда я для тренировки, для того, чтобы уверенней и спокойней чувствовать себя в седле, каждый день после съемки отгонял вместе с конниками лошадей на конюшню за 4 км, — а это было... Это было — не сказать как!.. Это испытать надо...

В посвежевшем вечернем воздухе мы, усталые, огромной кавалькадой переходим мост через Клязьму во Владимире, на выезде из города, туда, за Клязьму, в плавни, по направлению к Госконюшне.

— Справа под ноги! — вдруг кричит впереди головной — и все встрепенулись, очнувшись от безмятежного забытья, в котором покачивались в седлах на усыпляющем шагу, ощущая тепло и надежность мерно переступающей под тобой лошади и какую-то сладкую бездумную умиротворенность после напряжения рабочего дня. А напряжение было! Целый день в седле, не слезая, ну, разве что с перерывом на обед, на жаре, под солнцем, в железе и мехах - княжеская боевая экипировка: кольчуга (настоящая музейная, кило 12 весом), на голове мисюрка, зерцало, поручи, сабля, а сверху соболем отороченная не то шуба, не то плащ, бурка, накидка.

— Справа под ноги! — И все проснулись, вернулись к действительности и, сурово, грубовато (в кавалерии какие сантименты?) передавая по цепочке: «Справа под ноги!» — внимательно обходим какую-то дыру на мосту (как раз для конского копыта! ноги ломать...) не то от выдернутого, вывернутого столба, не то от другой какой нашей расейской аккуратности, предупредительности и заботливости о ближнем.

Минуем мост, переходим шоссе и спускаемся налево на берег, к реке...

— Ну? Все там?

— Все-е!..— И перешли, и спустились...

Солнце село, крепко потемнело, и около реки передергивает плечи уже не прохлада, а сырость... И тут слышишь: «Повод! Рысью марш! Галопом!!» А может, и без команды уже срывались в галоп и лошади, и люди, взбодренные околоречной свежестью, предвкушая близкий отдых и ночлег. И с визгом, с гиканьем, со свистом неслись по извивающейся тропинке, успевая только нырять головой и телом под возникающие неожиданно из темноты ветки, чтобы глаза не выхлестнуло!..

А потом — пешочком! Те же 4 км. Обратно в город, в гостиницу. Ночью. Частенько не успевая к ужину... И тем не менее все это было восхитительно! Не знаю, кому как — мне нравилось. Мне и сейчас хорошо, от одного только воспоминания.

Кстати, общение с лошадьми Андрей, по-моему, сам почитал за счастье. Во всяком случае, дважды за это «счастье», за это общение чуть жизнью не поплатился. У него не было возможности, как у меня, много времени отдавать этому общению, с постепенным освоением каких-то навыков, хотя бы примитивных азов техники безопасности — в результате его дважды лошади сбрасывали: один раз — протащив за застрявшую в стремени ногу и что-то порвав в паху, а другой раз, когда ему почему-то вздумалось, сев на маленькую колхозную лоша-денку, махнуть ей сверху перед глазами шапкой, — та со страху шарахнулась от неожиданности, а вылетевший из седла Андрей очень серьезно разбился о подвернувшееся на грех дерево... И все равно его тянуло к лошадям! Да это и по фильму, по «Рублеву», видно. И по другим тоже.

Лошади — это очень здорово. Замечательно! Но это было еще не полное счастье.

И не тогда было счастье, когда нас возил по Псковской земле, по древним городищам и погостам, и к Пушкину, в Святогорский монастырь, в Михайловское,Тригорское, и показывал, и рассказывал чудесный человек, архитектор-реставратор Борис Степанович Скобельцын — хотя все это было изумительно, великолепно! Все было прекрасно и очень близко подходило к ощущению, понятию того, что принято называть «счастьем». Но — только «подходило», приближалось. А истинное счастье, полное и безущербное, — это я понял и ощутил с абсолютной очевидностью и ясностью при 3-м, 5-м или 6-м просмотре фильма, — счастье было именно в тот момент, когда я снимался! Был в кадре. Когда я участвовал в большом, важном и нужном деле, в очень хорошем деле, и своим участием этого дела вроде не испортил...